Творчество Рахманинова Сергея Васильевича

Журнал "Русская старина", 1911 г.Т.148.
С.В.Рахманинов.
«Издавна сердце с жизнью боролось»…
Гр. Ал. К. Толстой.

Наше музыкальное искусство имеет недолгое прошлое. Мы не имеем старого стиля, потому что вся наша светская музыка насчитывает семьдесят с небольшим лет своей истории. Конечно, русское народное творчество и духовные песнопения зародились в глубине веков, но плодотворный момент возникновения светской музыки из религиозной, как то было на западе, у нас отсутствовал, равно как не было признания народной песни искусством, выражающим настроения всего общества. Причины достаточно известны, важнейшею из которых было отчуждение так называемой интеллигенции от народа, что составляет первородный грех нашего существования. Творчество Глинки, связавшее формы, веками выработанные западными композиторами, с приемами русской песни и глубоко народным содержанием, есть один из немногих мостов, перекрывающих пропасть между высшими и низшими. Но Глинка пришел еще недавно, и все переживания наших классиков, романтиков и байронистов XVIII и начала XIX столетия не нашли своего выразителя в искусстве музыки, как то было в литературе, живописи и даже архитектуре. Не было нужной техники, не было серьезных эстетических требований. Между тем некоторые течения европейской художественной мысли так глубоко залегли в душу русского человека, что освободиться от них он не был в силах вплоть до настоящих дней. Так возрождение романтизма и классических стремлений происходит на наших глазах с тем большим подъемом, что вкусы дедов еще не успели выветриться и в свое время во многом не смогли высказаться, так как явилась важная необходимость заняться общественными вопросами; последние заняли в умах людей творчества первенствующее место. К числу возрождающихся течений мы относим байронизм. Нам думается, что в наши дни он оказался в произведениях художника Врубеля и композитора Рахманинова. Мы берем, конечно, этот байронизм не как общественное явление, хотя несомненно возрождение его не случайно, но как настроение, т.е. именно то, о чем и следует преимущественно говорить, когда дело касается искусства. Можно возразить, что уже в симфониях Чайковского с гениальной мощью сказалась мировая скорбь XIX века и сказалась до конца. Но эта сущность лучших страниц музыки покойного композитора не составляет того, что именуется байронизмом. Для последнего у Чайковского слишком мало сопротивления, борьбы, слишком много безпорывного лиризма. Мрачный протест, глухая, длительная борьба сердца с жизнью дает содержание многим вдохновенным сочинениям современного автора – Сергея Васильевича Рахманинова.

Биографические сведения о композиторе таковы:

В семье его отца встречались серьезные любители музыки, умевшие прекрасно исполнять Шумана и Шопена, что для того времени (тридцать, сорок лет назад) было явлением довольно исключительным. У самого Р. влечение к музыке сказалось в очень раннем детстве и уже четырех лет (род. 20 марта 1873г. в имении Онеге Новгородской губернии) он брал уроки музыки у своей матери, а затем до 9-летнего возраста его занятия продолжались под руководством пианистки Орнатской. Поступив в 1882 г. В Петербургскую консерваторию, он стал заниматься с отличным успехом по фортепиано у Демянского и по теории у Сакетти; любовь к искусству стала сильно развиваться уже в это время. Благодаря семейным обстоятельствам Рахманинову пришлось в 1885 г. перевестись в Московскую консерваторию. Здесь он поселился и жил у преподавателя Н.С. Зверева, где он мог усвоить музыкальные идеалы листовской школы (Зилоти – ученик Ник. Рубинштейна и Листа), по теории же проходил курс у Аренского и Танеева.

(Музыкально-психологический этюд).
«Припоминаю песни мои в ночи, беседую с сердцем
моим, и дух мой испытывает
неужели навсегда отринул Господь
и не будет более благоволить?»
Псалом Асафа.
«...се, гряду скоро; держи, что имеешь, дабы кто
не восхититил венца твоего».
Откр. св. Иоан. III, 11.

Всякое трактование музыкального произведения в терминах философских и даже богословских-должно оставаться недоказуемым. Тогда как искусства изобразительное и словесное предпосылают своему, более общему, смыслу-смысл частный, запечатленный в слове, либо определяемый словом (тема, фабула, образ), музыка ни в теме, ни в плане своем совершенно не зависит от слова; а образы ее обладают той степенью текучести, при которой они становятся как бы живо-родящимися, процессуальными. Лишенный, таким образом, навязчивой помощи слова, всякий суд над музыкальным произведением, поскольку выходит он за пределы профессионального и эстетски-эмоционального толкования, должен быть совершенно произвольным. Есть, конечно, границы, нащупанные долголетним опытом, которые верно и для всех одинаково непреложно отмежевывают разные роды музыки, хотя бы, например, светскую и церковную, друг от друга. Такому отмежёвыванью помогает, отчасти, легализация музыкальных форм, т.-е. приноровление той или иной музыки к наиболее подходящей для нее форме, так что, например, оратория и какой-нибудь оперный речитатив уже сами, в заданности своей, говорят о полной своей разнородности. Разнице по форме (связанной с практическим вопросом о предназначении музыки) соответствует и выработанная принудительность известных музыкальных способов, приемов, средств (хотя бы лады или тональности); но все это лишь до известной степени. И не взирая на эти, в опыте найденные и подтверждаемые границы, нет, «рациональных» оснований, по которым мы могли бы решать вопрос о религиозном и философском качестве данной музыки.

Не найду и я никаких рациональных оснований для тех мыслей, которые собираюсь здесь высказать. Читатель может принять или не принять эти мысли, может иметь свои собственные, обратные моим, но отвергать их ему было бы так же невозможно, как и мне стараться их доказать.

*

Музыка Рахманинова-явление настолько значительное, что сама вынуждает иметь о ней мнение. Но именно мнения-то о ней и не высказывается. Ее разбирают генетически, по-школьному; принято с наивной поспешностью и даже с каким-то внутренним облегчением, точно снятием с себя ответственности, связывать ее (в обычных классификациях) с музыкой Чайковского. Встречаются иногда попытки рассматривать ее под классовым углом зрения ( «интеллигентство»,«барство» etc.), имеющем именно у нас в России свой, часто предательский и неверный, смысл. И в конце концов мы знаем о ней мало, почти ничего. Она вовсе не таинственна той шумливой и предупреждающей о себе таинственностью, которая, словно девочка в жмурках, нарочно вскрикивает и суется под ноги, чтоб ее скорее « поймали». В ней нет ничего взрывчатого; ничего, специфически-новаторского. Она очень обыкновенна на первый взгляд. И то, что она слишком не с нами, слишком сама по себе, своя,-даже в этой своей обыкновенности,-делает ее для внимательного немного страшной, для небрежного безопасной. Иным приходит в голову, что и знать-то о ней трудно, именно потому, что она так сознательно-обыквенна...

Во всяком случае она не переживается без остатка, со скользкой легкостью, с которой пропускает душа чрез себя все, лишенное плотности. В ней есть какая-то драгоценная внутренняя угловатость, твердость, сжатость, застревающая в ушах слушателя; и эта облатка внешней обыкновенности и гладкости начинает казаться не такой уж простой, как думалось раньше: не смягчает ли она целебную горечь того, что так бережно, так заботливо утаено в ней?

Люди, очень много думающие все об одном и том же, приобретают особенную, иногда тяжелую, пристальность взгляда. У музыки Рахманинова есть эта пристальность, ложащаяся на слушателя странной, на первый взгляд необъяснимой и беспокойной тяжестью. Те, кто не принимают ее в себя, принимают ее на себя, ощущают ее вес, ее давление; и тогда действие этой музыки, не заискивающей у слушателя, становится почти неприятным. Ей совершенно нельзя «предаваться»,-как блаженному опьянению. в котором мы сглаживаем и расплавляем свои шероховатости; она не разжижает нас, и это кажется нам, привыкшим «вливать в музыку свои душевные нечистоты» и тем как бы очищаться при ее помощи,-это кажется нам почти предательством. Мы уходим, унося впечатление какой-то упругости, с которой мы соприкасались, не соединяясь, и которая вызвала в нас странное сознание нашей собственной непроницаемости, съёженности. Тайный голос говорит нам, что мы недовольны, и требует отчета в недовольстве; но мы избегаем отчета, как бы предчувствуя, что он выйдет неожиданно обвинительным, заставит нас принять ответственность, которой мы страшимся, и припомнить обязательства, о которых мы надеемся возможно дольше не вспоминать. И взамен суждения о музыке Рахманинова, появляется либо общая фраза о пессимистических ее тенденциях (обычный способ взваливания с больной головы на здоровую), либо усиленные комплименты, либо усиленное ненавистничество, которое звучит так же неловко, как и комплименты.

Кстати, на ненавистничестве, с каким многие наши музыкальные критики отбрасываются от Рахманинова, следовало бы серьезно остановиться. В нем есть что-то подозрительное,-слишком истерическое, слишком теряющее хладнокровие. Так могут вспылить люди от наступленья на мозоль, от удара по нерву; люди, в физиологии своей задетые. Думаю, что тут замешивается именно физиологическая задетость, быть может не сознанная, но тем ярче выраженная. И не является ли она многозначительным показателем того, что с этой «обыкновенной» музыкой дело вовсе уж не так обыкновенно? Иначе с чего бы заживо взволновываться, стулья ломать, точно чувствуешь тайный намек, лично для тебя оскорбительный?

СВОБОДА И ГОЛУБЫЕ НЕБЕСА

Борис ИЛЁШИН

«...Комплименты Ивановке мне не безразличны, а очень трогают». Из письма С. В. Рахманинова к Н. С. Морозову.

Ивановка... Много сел с таким истинно русским названием в нашей стране. Но это—неповторимое. Здесь жил и творил великий Рахманинов.

С председателем ивановского колхоза имени Карла Маркса Иваном Александровичем Анохиным иду по широкой сельской улице, поросшей на обочинах бархатистой травой; мимо аккуратных домиков с шиферными и железными крышами, нарядными наличниками, живописными палисадниками. Чуть в стороне зеленым массивом виднеется обширный старинный парк, за ним до самого горизонта пшеничные поля. Цилиндрические водонапорные башни, приземистые скотные дворы. По дороге пылят грузовые машины.

— Вот эти коттеджи,— показывает Иван Александрович,— построили совсем недавно. Новую школу возвели. Скоро Дом культуры поставим; не уступит городскому. Старый клуб тесноват, молодежь обижается...

С противоположной стороны улицы доносится музыка. Нет, не из репродуктора: кто-то играет на фортепиано романс С. В. Рахманинова «Здесь хорошо», не очень уверенно, но старательно, с упоением.

— Участники художественной самодеятельности репетируют,— объяснил Иван Александрович.—Этот романс Сергей Васильевич (председатель назвал Рахманинова по имени-отчеству, как близкого, давно знакомого человека) написал у нас в Ивановке, во флигеле — вон там за детским садом...

Мы пошли по тропинке в парк, где когда-то стоял флигель и деревянный двухэтажный дом с просторной террасой, среди кустов сирени и жасмина, разделенные только лужайкой с фонтаном и цветником. Сюда, в степное тамбовское уединение, больше двадцати лет кряду почти ежегодно приезжал Рахманинов.

Давно нет дома и флигеля. Их разграбили и сожгли в тяжкое лихолетье гражданской войны кулацко-эсеровские антоновские банды. Поредел, состарился рахманиновский фруктовый сад, заросли аллеи старинного парка... Но память о Рахманинове жива. Стараниями сельской интеллигенции, преподавателей тамбовского музыкального училища имени С. В. Рахманинова, журналиста Д. В. Калашникова — страстного поклонника творчества гениального композитора,— создан народный музей; тут собраны вещи, некогда принадлежавшие семье Рахманинова, редкие фотографии и сочинения Сергея Васильевича, книги о нем... Музей пока разместился скромно — в одной комнатке сельского клуба, но скоро найдется место для всех экспонатов и для концертного зала. Восстанавливается любимый Рахманиновым флигель, благоустраивается парк.

Впервые Рахманинов приехал в Ивановку к своим родственникам Сатиным летом 1890 года, еще будучи студентом Московской консерватории. В то лето в Ивановке отдыхал его двоюродный брат, известный музыкальный деятель, пианист и дирижер Александр Ильич Зилоти со своими детьми и женой Верой Павловной (она была дочерью Павла Михайловича Третьякова, основателя знаменитой картинной галереи). К июню в имение Сатиных приехало на отдых еще одно семейство: сестра А. А. Сатина Елизавета Александровна Скалон с тремя дочерьми и маленьким Никулькой... У Сатиных же было два сына — Саша и Володя и две дочери — Наташа и Соня. В большой столовой на первом этаже за стол садилось около двадцати человек...

С утра до вечера рояли, стоявшие в кабинете у А. И. Зилоти на первом этаже и в бильярдной на верхнем этаже, не умолкали ни на минуту, один исполнитель сменял другого; играли Чайковского, Бетховена, Грига, Пабста... Когда за рояль садился Александр Ильич, послушать его приходили и хозяева и многочисленные гости. Всем нравилась игра Сережи, но он часто уединялся во флигеле, где жили Скалоны, и здесь перекладывал для четырех рук «Спящую красавицу» Чайковского, работал над своим первым фортепианным концертом. Иногда он уходил в парк и вышагивал один по глухим дорожкам, барабаня пальцами по груди и что-то напевая; в те минуты он весь был во власти звуков...

По вечерам молодежь собиралась на лужайке у фонтана или у стога сена около пруда. Слышались смех, шутки.

С того времени вплоть до 1917 года Сергей Васильевич почти ежегодно бывал в Ивановке; в 1902 году он женился на дочери А. А. Сатина— Наташе; Ивановка становится ему еще ближе... О том, что вообще значила она для творчества Рахманинова, лучше всего рассказывают его письма к близким друзьям и знакомым.

Вот письмо из Ивановки М. А. Слонову. «Шестого июля (1891 г.) я кончил совсем писать и инструментировать свой фортепианный концерт... Написал и инструментировал две последние части в два с половиной дня. Можешь себе представить, какая это была работа. Писал с пяти часов утра до восьми вечера, так что после окончания работы устал страшно. После окончания несколько дней отдыхал. Во время работы я никогда не чувствую усталости (напротив,— удовольствие). У меня усталость появляется только тогда, когда я чувствую и сознаю, что один из моих больших трудов и больших работ окончен и окончена...»

Еще письмо, адресованное Н. С. Морозову (от 6 июля 1905 года).

«Милый друг Никита Семенович... У нас все по-старому. Ежедневно много работаю (хотя и меньше, чем раньше, то есть от 91/2 до 31/2 с обеденным отдыхом)...»

Письмо, как и многие другие, написано на простой линованной почтовой бумаге, ровным, прямым, очень мелким почерком. Сергей Васильевич сообщал своему задушевному товарищу по консерватории, что 9 июня в Ивановке начал инструментировать «Франческу да Римини» и менее чем за месяц сделал пролог, эпилог и первую картину.

«Такое быстрое путешествие получается потому, что урок мой ежедневный не три страницы, как раньше, а четыре... Относительно качества работы все то же, что и всегда со мной при всякой работе. Во время работы думаешь, что хорошо сделано, иногда даже кажется, что очень хорошо, а как только пройдет несколько времени, то думаешь, что все почти никуда не годится и что лучше все переделать...»

«В твоем письме,— сказано дальше,— я еще прочел «с удовольствием, что Вам» было хорошо в Ивановке. Это мне очень приятно, так как комплименты Ивановке мне не безразличны, а очень трогают. Мне тут так хорошо, что я уже начал считать с тоской дни до отъезда, и каждый вечерний чай я со вздохом убавляю еще одну цифру в общем числе. Так что сегодня вечером я произнесу цифру «42». Это мало, очень мало и очень скоро пройдет...»

В августе следующего года он сообщал:

«Ивановка и мне и моим по-прежнему нравится... и я продолжаю до сих пор еще изредка сожалеть, что я потерял столько времени в Италии».

И, наконец, еще одно письмо Н. С. Морозову — от 4 июня 1910 года.

«Я живу в Ивановке уже месяц...

ВАСИЛЬЕВИЧА РАХМАНИНОВА

Александр СВЕШНИКОВ, народный артист СССР

ГЕНИИ РУССКОЙ МУЗЫКИ

Сергей Васильевич Рахманинов был поразительно, феноменально одарен. О его музыкальном слухе, памяти, концентрированности творческой энергии, благодаря которой он писал свою гениальную музыку подчас с внешней моцартовской легкостью, сохранились сотни свидетельств, одно красноречивее другого. Вот некоторые из них.

Свою дипломную работу в Московской консерватории - знаменитую оперу «Алеко» -

18-летний Рахманинов написал в течение 17 дней, считая от получения экзаменационного задания до полного завершения партитуры. А ведь это около часа звучания музыки!.. Только чисто техническое написание партитуры должно было занять немало дней.

Касательно его музыкального слуха и памяти современники замечали, что о каком бы музыкальном произведении ни заговорить, будь то фортепианное сочинение или симфоническое, современного автора или прежнего - что хотите, если он только это сочинение слышал, это значит, он его знает наизусть и может сыграть,- не наиграть, а именно сыграть, как вещь, которую он учил... Есть и еще более удивительные, граничащие с чудом свидетельства рахманиновского слуха и памяти. Выдающийся русский музыковед-теоретик Б. Л. Яворский вспоминает, как однажды Рахманинов был в гостях у Танеева. В это время к нему приехал Глазунов и впервые сыграл первую часть своей новой, Шестой симфонии. Рахманинов сидел в соседней комнате. Когда Глазунов кончил играть, он вошел, сел за рояль и сыграл, к изумлению автора и всех присутствовавших, первую часть Шестой симфонии, как всегда, с блеском и мастерством.

Подобных фактов можно привести множество... Примечательно в этом плане, что Петр Ильич Чайковский, присутствуя в Московской консерватории на одном из курсовых экзаменов Рахманинова по композиции, поставил ему, тогда 15-летнему мальчику, пять с четырьмя плюсами! И этот случай в какой-то мере символичен. Чайковский как бы предчувствовал, что именно Рахманинов станет крупнейшим продолжателем его традиций, что в лице его русская музыкальная классика обретет нового гения - композитора, который приумножит своими сочинениями ее творческую сокровищницу, ее золотой фонд.

Что же главное в творческом облике Рахманинова-композитора? Ответить на подобный допрос довольно трудно. Ведь его музыка - это целый мир поразительных по яркости художественных образов. Их глубина и богатство заставляют вспомнить крупнейших, выдающихся гениев человеческой культуры - Пушкина, Льва Толстого, Шекспира, Бетховена...

Когда-то Рахманинов сказал о своем близком друге, гениальном русском артисте Шаляпине: «Он пел так, как Толстой писал». Мне думается, эту краткую, но удивительную по лаконичной емкости формулировку можно переадресовать и самому Рахманинову: он также умел с необыкновенной мощью, пользуясь средствами своего искусства, отображать типические явления жизни, процессы ее развития. Он также был глубоко национальным русским художником в самом полном и точном смысле слова.

Вероятно, основное в творческом почерке Рахманинова - сколь ни трудны подобные обобщения — есть несравненное чувство русской песенности, русского голоса. Не случайно связи с его музыкой часто говорят о «бесконечной мелодии»... В самом деле, мелодии» Рахманинова необычайно протяженны. Они создают ощущение безбрежной шири, неоглядных русских просторов. Но это не пассивная созерцательность окружающей природы: музыка гениального композитора всегда чрезвычайно динамична, всегда отличается огромной экспрессией! Вспомните хотя бы его юношеские сочинения: оперу «Алеко» и знаменит! «Прелюдии для фортепиано до-диез минор. Какой эмоциональный размах, какая поистине грандиозная амплитуда динамических нарастаний! И какая удивительная концентрированность мыслей и чувств!.. «Прелюдии до-диез минор», являющийся типичной Фортепианной миниатюрой, по богатству и динамизму музыкально-образного содержания может быть сравним с симфонией.



Жизнь всегда безгранично богата и разнообразна. Творчество гениальных художников, разносторонне и глубоко отображая ее, полно самых различных чувств и мыслей. Но при всей разноплановости, несхожести содержания в нем всегда есть центральная, сквозная идея, определяющая пафос творчества их авторов ,создателей крупнейших, значительнейших произведений, созданию коих они отдавали жар своей души... Такова и музыка Рахманинова. Напоенная ароматом цветущего летнего дня «Прелюдия для фортепиано соль мажор», благоухающая утренняя свежесть романса «Сирень», бурлящие, вспененные валы романса «Весенние воды», тоскливая пустота глухой ночной степи в романсе «Ночь печальна», трагедийная экстатичность фортепьянных прелюдий Си минор и Ми минор, задушевнейшая, поэтичная лирика фортепьянных прелюдий Ми-бемоль мажор и этюда Соль минор, непритязательная прелесть «Итальянской польки», ликующая радость фортепьянных прелюдий Си-бемоль мажор и этюда Ми-бемоль мажор, суровая, маршевая чеканность прелюдий Ре минор, Соль минор... Поразительное богатство эмоций и выразительность красок!.. Но есть в нем, во всем этом богатстве, центральный образно-тематический комплекс. Это эмоции мужественной силы, героического тонуса, могучего- по- бетховенски, по- шекспировски - размаха чувств... Именно они определяют пафос крупнейших сочинений Рахманинова: Первого, Второго и Третьего концертов для фортепьяно с оркестром, Второй симфонии, Второй сюиты для двух фортепьяно в четыре руки... Перефразируя известную мысль, можно сказать, что музыка эта, как, впрочем, и все, что написано Рахманиновым, высекает огонь из людских сердец.

Одно из основных выразительных средств музыки Рахманинова - упругий, стальной ритм, непрерывно держащий слушателя в состоянии эмоционального напряжения. В сочетании с безбрежным мелодийным разливом он и дает чрезвычайно впечатляющую силу музыкальным образам его произведений.

«Уехав из России, я потерял желание сочинять. Лишившись родины, я потерял самого себя». В этих простых и трагических словах Сергей Васильевич Рахманинов, искренний и мужественный художник, выразил суть своего творчества (С. В. Рахманинов. Письма. М., 1955, с. 562). Отмечая столетие со дня рождения гениального русского композитора, величайшего пианиста нашего времени и блестящего дирижера, мы чествуем художника, главной темой которого была родина, Россия. Все, О чем говорит его музыка, происходит в России, на фоне русской природы, все напоено неповторимыми настроениями русских пейзажей. Родник чувств композитора — в русской жизни, в воспоминаниях детства, в народных песнях. «Я русский композитор, моя родина определила мой темперамент и мировоззрение. Моя музыка — детище моего темперамента, поэтому она — русская»,- говорил Рахманинов (Цитируется по книге В. Брянцевой «Фортепьянные пьесы Рахманинова». М., 1966, с, 4).

Особенно близка Рахманинову была Ивановка в Тамбовской области, где он жил и работал весной, летом, а часто и осенью с 1890, то есть почти с самого начала своей творческой деятельности, по 1917 год. Впоследствии он писал: «Именно здесь, давно, когда я был еще совсем молод, мне хорошо работалось». Этим, столь дорогим для композитора местам, посвящена книга о С. В. Рахманинов в Ивановке. Сб. материалов и документов» (Воронеж, 1971). Книга разносторонне и глубоко знакомит с жизнью и творчеством Рахманинова в Ивановке. Составителем Н. Н. Емельяновой привлечены архивные материалы, документы из собраний частных лиц, письма Рахманинова и людей, связанных с ним, выдержки из воспоминаний о нем, сведения из трудов различных: авторов. Все это, а также обширный и разнообразный справочный аппарат делает книгу хорошим пособием для библиотекаря.

В творческой индивидуальности композитора нашли выражение национальные черты русской художественной культуры. Искусство Рахманинова стоит в одном ряду с творчеством Чехова и Бунина, театром Станиславского, живописью Левитана. Рахманинов — наследник и продолжатель лучших традиций русской классической музыки, воспреемник Рубинштейна и Чайковского, представитель эпохи Станиславского, Качалова, Собинова, Неждановой. Для понимания творчества Рахманинова необходимо представить окружавшую композитора музыкальную и художественно-артистическую среду, увидеть его связи с замечательными представителями искусства той эпохи. Например, дружбу с Шаляпиным Рахманинов называл «одним из самых сильных, глубоких и тонких художественных переживаний» своей жизни. И Федор Иванович отмечал большое влияние, оказанное на него Рахманиновым (Ф. И. Шаляпин. Страницы из моей жизни. Т. I. М., 1957, с. 147, 150, 151. Маска и душа. Главы из книги, с. 320-322; там же: И. Шаляпина. Воспоминания об отце. С. В. Рахманинов, с. 609, 681). Начальный период их совместной работы отражен в воспоминаниях Е. Р. Винтер-Рожанской (Воспоминания О Рахманинове. В 2-х т. М., 1967). О посещении Рахманиновым и Шаляпиным Льва Николаевича Толстого интересно рассказано со слов самого Рахманинова (там же, т. 2. с. 229 — 230).

ПЕРВЫЕ СОЧИНЕНИЯ СЕРГЕЯ РАХМАНИНОВА

В Московскую консерваторию Сергей Рахманинов поступил в 1885 году, когда ему было двенадцать лет. В то время в консерватории было два отделения — младшее и старшее. На младшее отделение принимались музыкально одаренные дети даже в десятилетнем возрасте.

До этого Сережа Рахманинов некоторое время занимался в Петербургской консерватории, но его успехи там не были значительными (впрочем, он не особенно отличался по общеобразовательным предметам). В 1885 году в Петербург приехал двоюродный брат Сережи, Александр Ильич Зилоти, тогда уже известный пианист. Он прослушал игру мальчика, проверил его способности. Способности были замечательные. Вот как о них отзывался позднее товарищ Рахманинова по консерватории А. Б. Гольденвейзер: «Музыкальное дарование Рахманинова нельзя назвать иначе, как феноменальным. Слух его и память были поистине сказочны». Зилоти посоветовал отвезти Сережу в Москву к Николаю Сергеевичу Звереву, педагогу, у которого тот смог бы учиться и жить. (Нуждающиеся ученики жили у Николая Сергеевича бесплатно и были на полном пансионе.)

Рахманинов поступил на младшее отделение в класс Зверева. Он очень уважал и любил своего учителя. «Лучшим, что есть во мне, я обязан ему», — говорил он впоследствии. Занимался Сережа с большим интересом и быстро достиг успехов. «Мы знали, что Сережа Рахманинов очень талантливый ученик. Яркое пианистическое дарование его пленяло не только нас, его товарищей, но и всех учащихся консерватории. Когда становилось известным, что на академическом вечере будет играть Рахманинов, все устремлялись в зал слушать его», — вспоминала Елена Фабиановна Гнесина.

Рахманинов был пианистом мирового значения. Его славе гениального исполнителя сопутствовала широкая известность композитора. А в сущности, он — совершеннейший в слиянии своих выдающихся способностей русский музыкант. И был период в творческом пути Рахманинова, когда на концертной эстраде композитор и исполнитель составляли непререкаемое единство, выявлявшееся в величавом пафосе пианиста-оратора, великолепно владевшего аудиторией благодаря мастерству распределения эмоциональных нюансов пленительно напевной музыки. В игре Рахманинова хранился секрет широкого и глубокого воздействия творчества композитора Рахманинова (разумею не только фортепианную его музыку, но и тончайший показ его вокальной лирики, когда Рахманинов выступал в качестве аккомпаниатора).

Сказанное только что вовсе не означает, что рахманиновская музыка не живет в отрыве от исполнителя-автора. Ее лирические интонации с их весьма детализированной «гаммой пафоса встревоженного сердца» не могли не влиять на слушателей независимо от авторской интерпретации. Но все-таки, когда автор раскрывал интонационную действительность своей музыки, исполняя свои произведения, эмоциональный тонус этой музыки возвышался до великолепного ораторского пафоса. В плане русской поэтической культуры, я бы сказал, Рахманинов поднимался до блестящих контрастных образов державинских од — «искусства метания звуками» как выражения безмерного богатства откликов человеческого сердца на жизнь и как художественного «формования» игры страстей. Именно собственная музыка Рахманинова, особенно в ее образах, сопряженных с широко развитой формой русского фортепианного концерта, предоставляла его исполнительскому ораторскому воображению и мастерству широкое поле действия. «Львиный пианизм» Антона Рубинштейна нашел в лице Рахманинова умного и пламенного продолжателя.

От нежнейших лирических воспеваний прекрасных мгновений жизни (знаменитые рахманиновские музыкальные «моменты статики» — долго длящегося созерцания, когда кажется, что музыка — словно остановившийся поток или чуть колышащаяся озерная гладь) до бурного рокота страстных волнующих «гамм» гнева, негодования, восторженного подъема, праздничного ликования, «звонов радости» и «сумрачных перезвонов», — то вздымает, то опускает, баюкая, эмоции слушателей композитор-пианист.

И когда впоследствии Рахманинов стал выдающимся интерпретатором музыки не своей, музыки гениев фортепиано, в его трактовке сохранились те же замечательные свойства поэта-оратора. Для него каждое данное произведение прежде всего — живая ткань, разгадка интонационного содержания которой и составляет главную задачу исполнителя: это так же, как в жизни можно познать человека через эмоциональный строй и оттенки его голоса!

Замечательная традиция

Уже третий раз прошел по тамбовской земле Музыкальный фестиваль имени Рахманинова. Как известно, его жизнь и творческая деятельность были тесно связаны с Тамбовщиной: здесь, среди приволья русской лесостепи, находилось имение композитора — Ивановка. И почти все произведения, созданные в России, так или иначе связаны с Ивановкой — одни были здесь задуманы («Колокола», Третий концерт), другие — написаны целиком (большинство прелюдий и этюдов-картин, ряд романсов, «Всенощная», Литургия), третьи редактировались или оркестровались (Вторая симфония, Третий концерт).
В прошлом году в Ивановке произошло событие, о котором мечтали и которого с нетерпением ждали многочисленные поклонники творчества композитора: в июне торжественно открылся Дом-музей Рахманинова. Непосредственным инициатором этого дела была тамбовский музыковед Нина Николаевна Емельянова. В конце 50-х годов она вступила в переписку с тогда еще жившей в Нью-Йорке сестрой жены композитора — С. А. Сатиной. С. А. Сатина, любезно откликнувшись на просьбы, прислала подробные чертежи с указанием мельчайших деталей планировки и интерьера дома Рахманинова. На основании этих документов был разработан архитектурный проект, и совместными усилиями многих организаций — обкома партии, руководства Уваровского района и Колхоза имени К. Маркса, на территории которого находится деревня Ивановка, — флигель был восстановлен таким, каким он был при жизни композитора. Постепенно удалось обнаружить некоторые из подлинных вещей, которые были в доме: метроном, подсвечник, часы; отыскались некоторая часть книг из личной библиотеки композитора, несколько старых фотографий. Рахманинов не имел в Ивановке своего инструмента, и ему приходилось брать его напрокат — в Тамбове, Воронеже или Москве. Один из таких роялей и был обнаружен в Тамбове — он стоит теперь в кабинете Сергея Васильевича.

На втором этаже флигеля (там были комнаты дочерей Рахманинова) открыта фотоэкспозиция, рассказывающая о жизненном пути композитора и его пребывании в Ивановке. Приводится в порядок парк — густой и тенистый, со множеством живописных аллей. В одной из них восстановлена беседка, где Сергей Васильевич любил и работать и отдыхать. В парке воздвигнут памятник композитору, окруженный цветами, в том числе, конечно же, сиренью.

Предполагается восстановить и большой дом имения, так что, будем надеяться, со временем Ивановка превратится в музей-заповедник, подобный Пушкинским Горам и Ясной Поляне. Хорошая асфальтовая дорога пролегает к ней; поток туристов в музей не заставил себя ждать, и он увеличивается.

Посчастливилось Дому-музею и в том отношении, что во главе его стал настоящий энтузиаст, беспредельно любящий музыку Рахманинова, — Александр Иванович Ермаков.